Александра Смолич (amsmolich) wrote,
Александра Смолич
amsmolich

Categories:

Повенец. Повенецкий зверосовхоз

Мы приехали в Повенец 22 августа около трех часов дня. Как я уже писала, во время войны от Повенца почти ничего не осталось. Сейчас Повенец выглядит так (фотографировала из окна автобуса):


Тем не менее, в Повенце есть что посмотреть.

Повенец старинный город:




Здесь интересно упоминание об обельных землях – 10144 десятины. Ф.Н. Глинка в 1826 году писал: «Действительное участие здешних поселян (из русских и лопян) в судьбе сосланной к ним в заточение Марфы Иоанновны видеть можно из прилагаемых у сего грамот под NoNo 1,2 и 3. Сии так называемые обельные грамоты едва ли где были напечатаны. С великим рачением, как залог их счастия, хранятся сии грамоты у крестьян обельных в Олонецкой губернии. Чтоб укрыть письменные сокровища свои, во всех оных подлинности, на случаи пожаров, их сохраняют в железных ящиках или в глиняных сосудах в земле. При благодетельном посредстве бывшего гражданского губернатора Тим. Ефр. фон-дер-Флита крестьяне сами доставили мне сии грамоты и дозволили снять с них списки. Но при сем, к сожалению, открылось, что во многих местах, особливо на сгибах, время изгладило уже некоторые выражении. Сделав, однако ж, что можно было, я прилагаю три списка, из коих, конечно, любопытно будет узнать, по какому случаю и в каком положении находилась праматерь Романовых в сих пустынных пределах. Обельные крестьяне, коих ныне уже много в Олонецкой губернии, в силу грамот своих изъяты от всяких податей и повинностей и служат, так сказать, живым памятником признательности государей российских к заслугам и малейших из их подданных».
В Повенецком уезде статусом обельных вотчинников обладали Глездуновы, Тарутины и Сидоровы, предки которых оказали разные услуги матери Михаила Федоровича во время ее заточения. А всего в Олонецкой губернии (уезды Повенецком, Петрозаводском и Вытегорском) к 1 января 1896 г. всех обельных вотчинников и крестьян было 1178 человек.

Ф. Н. Глинка: «И часто жемчуг им дарит поток гремучей Повенчанки»:


До 1944 года в Повенце было две действующие церкви. Та церковь, что слева, очень старая. Известно, что в ней в 1702 году молился Петр Великий. Со временем старая церковь обветшала и в 1864 году рядом поставили новую Петропавловскую церковь.


Старые церкви сгорели 23 июня 1942 года. Линия фронта проходила как раз около Петропавловской церкви. Молодой пехотинец Карл Иммонен сидел в окопе и хорошо видел как горит церковь. Когда верхняя часть обрушилась, с колокольни упал небольшой колокол и подкатился к ногам Карла. Он увидел в этом добрый знак, взял колокол с собой и протаскал его всю войну как талисман. Ровно через 55 лет, 24 августа 1997 года Карл Иммонен привез колокол обратно в Повенец.

В 2004 году в Повенце рядом с каналом построили новую церковь во имя святителя Николая, покровителя моряков и странствующих по воде. Храм-памятник стоит в память о людях, погибших на стройке стратегически важного водного пути, связывающего Балтийское море с Белым морем. Крыльцо со звонницей стилизовано под концлагерную вышку.



Храм стоит недалеко от второго шлюза. Архитектор Е.Ф. Шаповалова выбрала в качестве прототипов церкви Кижей, Валаама и Соловецкого монастыря. Здание выполнено в виде железобетонной башни высотою 37 метров с узкими окнами-бойницами. В нижней части башню опоясывает деревянный сруб.



Ниже три фотографии petite_nyctale, так как к этому времени в моем фотоаппарате разрядился аккумулятор.

В храме просторно и светло. Небо необычной формы:


Иконостас выполнен петербургским художником С. Репниным:


Перед храмом скульптура святителя Николая, что очень необычно:



Канал после войны был восстановлен. В 1960-е по каналу перегоняли дизельные подводные лодки, построенные в Ленинграде. А в 1970-х по 1985 год атомные подводные лодки, примерно по десять лодок в год. Изготовляли их в Ленинграде и в Красном Сормове. После этого канал стал снова никому не нужен.
Сейчас в Повенце живет около двух тысяч человек. Жители заняты обслуживанием шлюзов Повенчанской лестницы. Не знаю, какой сейчас статус имеет канал в смысле секретности, но фотографировать шлюзы запрещается. Паранойя какая-то, оставшаяся в головах от прежних времен. С другой стороны надо же как-то охранникам оправдывать свое существование, демонстрировать, что не зря хлеб едят.

Вид второго шлюза:


Вдали третий шлюз:




В 1930 году с Соловков в Повенец перевели звероферму. Заведовал пушной зверофермой бывший политзаключенный, оставшийся работать в концлагере вольнонаемным, Туомайнен. Ниже его заметка, опубликованная в «Карело-Мурманском крае» в 1934 году:


Этот зверосовхоз был первым в СССР, развалился он буквально пару лет назад. На карте 1960-х я подчеркнула место, где находились вольеры:


Владимир Всеволодович Яковлев был переведен в начале 1935 года с Медвежьей Горы в Повенецкий Пушсовхоз на должность заведующего электростанцией:
«Пушсовхоз Белбалткомбината был расположен в трех километрах на юг от села Повенец на западном берегу самого восточного глубокого залива, по местному губе, Онежского озера в его северо-восточном углу. Сплошной хвойный лес, преимущественно сосновый, окружал территорию совхоза. В более низких местах росла ель. Прибрежная полоса, на которой располагались здания совхоза имела песчаную почву, но далее на северо-запад, где начинались пахотные земли много мест заросло кустарником, почвы были заболочены и переходили в торфяные болота. До возникновения совхоза здесь была глухая тайга и место для усадьбы совхоза было расчищено трудом заключенных путем лесоповала и корчевки пней. Все строения совхоза были деревянными на деревянных стульях воздвигнуты тоже трудом заключенных. Строения были барачного типа под железной кровлей, с печным отоплением преимущественно одноэтажные. Двухэтажных домов было только четыре. Кое-какое строительство продолжалось и при мне в 1935 году.
Кроме жилых зданий были производственные здания: тракторные мастерские с гаражом, с отдельно стоящей от них кузницей, три коровника, конюшня, свинарник и несколько сараев для хранения сельскохозяйственных орудий, телег, саней и линейки, и предназначенные под склады кормов, удобрения, продуктов питания и обмундирования. Был клуб со зрительным залом на 100 мест (по количеству внесенных скамеек помещалось и до 150 заключенных) и двумя комнатами, в одной из которых помещался радиоузел, в другой парикмахерская. Лавочка помещалась в жилом бараке.
Совершенно обособленно от усадьбы совхоза, ближе к озеру располагалось собственно Пушное хозяйство, состоявшее из большой территории обнесенной высоким деревянным забором с дополнительным сверху него покрытием проволочной сеткой с уклоном внутрь, чтобы затруднить побег лисиц, большого двухэтажного дома, единственного в Пушсовхозе обшитого снаружи вагонкой и красивой архитектуры, одноэтажного крольчатника, звериной кухни, где готовился корм для лисиц и соболей, и склада продовольствия для зверей. Двухэтажный дом занимал вольнонаемный заведующий Пушхозом, бывший политзаключенный Туомайнен, его помощник большой специалист по разведению пушного зверя заключенный кореец Ким, два заключенных врача-ветеринара и Дробатковский. И у Туомайнена и у Дробатковского при квартирах были служебные кабинеты. В этом же доме помещалась звериная амбулатория и лаборатория.
За Пушхозом было расположено маленькое здание радиостанции отдельного лагерного пункта (ОЛП). Также на отлете, только в другом направлении от центра усадьбы стояли здание электростанции, хлебопекарня, баня и прачечная. Территория Пушсовхоза не была огорожена ни колючей проволокой с вышками, ни простым забором, не имела каких-либо знаков границы и переходила в поле и дремучий лес. Этой особенностью ОЛП «Пушсовхоз» совсем не походил на обычный лагерный пункт, непременным признаком которого было огороженная колючей проволокой территория с вышками для часовых по периметру ограждения и единственными запирающимися воротами с вахтой у них. Поэтому вахта стоявшая у въезда в Пушсовхоз с проселочной дороги скорее имела символическое значение, так как для входа в ОЛП и выхода из него любой заключенный мог спокойно в обход вахты идти лесом, пользуясь сухостью песчаной почвы. Да и на вахте, хотя и круглосуточно по 8 часов, дежурил всего один страж, либо солдат ВОХР, либо оперативник 3-й части. Только иногда этот дежурный страж останавливал меня для проверки документов, когда я направлялся в командировку либо в Повенец, либо на Медвежью гору»
.


Повенецкий совхоз Беломорско-Балтийского комбината:


«И еще раз мне пришлось пойти на увеличение нагрузки электростанции, на этот раз без приказа, по просьбе заведующего Пушным хозяйством вольнонаемного Туомайнена, ввиду действительной необходимости, хотя бы частично, спасти от рахита черно-бурых лисят, распространенного у них в неволе. Поскольку шкуры черно-бурых лисиц являлись источником иностранной валюты, Туомайнену удалось получить импортную немецкую кварцевую лампу для облучения ультрафиолетовым светом лисят и даваемого им корма – смеси молока с морковью, что способствовало уменьшению развития у лисят рахита.
Я впервые в жизни видел кварцевую лампу, совершенно не знал ее устройство. Но к лампе была приложена настолько ясная инструкция с описанием горелки, правда на немецком языке, настолько хорошо цветами были обозначены на самом агрегате все электрические соединения, что с задачей установки и правильным соединением кварцлампы с электросетью я справился хорошо и горелка заработала. Немного пришлось заглянуть при чтении инструкции в немецко-русский технический словарь, который оказался в библиотеке Пушсовхоза. Я имел очень смутные представления о целебных свойствах ультрафиолетового излучения и в глубине души не верил в необходимости установки кварцевой лампы. Однако развитие весеннего приплода черно-бурых лисиц, прошедшее в 1936 году, после установки кварцлампы, по свидетельству Туомайнена и его помощника политзаключенного Кима, значительно улучшилось по сравнению с предыдущими годами, дав рекордный процент нормального молодняка, сведя до минимума его заболеваемость и падеж.
Наблюдение за работой кварцевой лампы как-то приблизило меня к Пушному хозяйству, от которого мои обязанности и отсутствие знакомых звероводов, держали меня до этого вдалеке. Насколько я вертелся в гуще событий совхоза, насколько был близок к Дробатковскому, в особенности когда был старшим механиком совхоза, настолько в Пушхоз я никогда не заглядывал. Постепенно я стал вхож в этот коллектив так же, как и на Зональную станцию, хотя по душе он мне менее пришелся из-за более низкого культурного уровня ветеринарных врачей и звероводов по сравнению с учеными мужами Зональной станции. По мере привыкания ко мне, сотрудники Пушхоза во главе с Туомайненом и Кимом все больше посвящали меня в свои производственные процессы, водили по вольерам. Для меня раскрылся их повседневный нелегкий труд, содержание которого я и не предполагал ранее. Наиболее ответственным для них был период окота лисиц, проходившим в конце февраля–марте месяце. Весь персонал в эти дни на протяжении нескольких недель не имел ни малейшего отдыха, буквально валясь с ног без сна. Наблюдение за процессом родов у каждой самки было поставлено великолепно. В каждой будке на половине самки был вставлен микрофон. Провода от всех будок по секторам сходились на коммутаторы на наблюдательные вышки, где круглосуточно дежурили звероводы с наушниками на голове. Кроме визуального наблюдения за вольерами с вышки своего сектора звероводы беспрестанно двигали ползунок коммутатора соединяя наушники с каждой будкой на несколько секунд, чтобы послушать издаваемой лисой при родах писк, по тону и громкости которого определялась потребность ветеринарного вмешательства для спасения матери и приплода. В такой обстановке и не дежурившие сотрудники, если и спали, то не раздеваясь, чтобы бежать оказывать помощь роженице, когда были дороги секунды, чтобы не потерять зверя безвозвратно. Зверь ведь был золотой, давая своей шкурой валюту государству, и за такую убыль расправа с персоналом была бы неминуема.
Черно-бурые лисицы строго придерживаются моногамии, что очень удорожает себестоимость приплода, так как на каждую самку приходится содержать самца, отчего продуктивность поголовья как бы вдвое уменьшается. Каждая самка приносит приплод один раз в год, весной, редко трех, в большей части по два лисенка. Чтобы лисенок вырос до размеров лисицы и имел ценный мех необходимо более года. Обычно забой лисиц для получения экспортных шкурок производят в апреле месяце.
Каждой паре черно-бурых лисиц в Пушсовхозе был отведен вольер около 4-х квадратных метров, в котором стояла будка для их жилья, состоящая из трех сообщающихся между собой отделений: для самки, для самца и между ними общая, где стояла кормушка. Выходы в вольер были из каждого отделения, чтобы в период вынашивания приплода выпускать на прогулку самца и самку раздельно во избежание нападений самки на самца. От звероводов также требовалось большое искусство вовремя перекрыть двери лисьих комнат, чтобы разделить супругов до первой драки, во время которой самка могла нанести серьезные увечья самцу. На меня лисицы произвели впечатление диких и злых животных. Проходя по аллеям между вольерами, мы привлекали их внимание. Одни скрывались тотчас же в своих будках, другие, злобно оскалясь, бросались на сетку. К кормившим и ухаживавшим за ними звероводам лисицы так и не приручились за все годы. Тоска по свободе, пожалуй, была главной эмоцией черно-бурых лисиц и стремление к свободе было причиной некоторых их удачных побегов. Им удавалось подрывать ходы под глубоко уходящий в землю забор, которым был огорожен весь участок с вольерами. Поимка бежавших лисиц было делом безнадежным в обширных карельских лесах, хотя поиски продолжались долго и тщательно под страхом ответственности за убыток в валюте, но ни одна лиса не была возвращена»
.


Владимиру Всеволодовичу Яковлеву часто приходилось по служебным делам ездить на рейсовом автобусе в командировки на Медвежью Гору и в Повенец. Чтобы сесть в проходящий автобус надо было пройти от Пушсовхоза полтора километра до развилки Повенецкого тракта.

Вот этот перекресток дорог в сторону Пушсовхоза:


«А как умиротворяющее действовала тишина темной тайги, когда возвращаясь последним рейсом автобуса с Медвежьей горы, я слезал на развилке дорог на Повенец и Пушсовхоз, удовлетворенный результатами достигнутыми для производства, и шел один одинешенек по еле заметной в темноте дороге до Пушсовхоза. Кроны могучих сосен еле шевелились заслоняя то одну, то другую звезду, а небо, если не было покрыто низкими тучами, своей бесконечностью смягчало масштаб страданий, как-то делая их незначительными в сравнении с величиной Вселенной. Безлюдие в лесу освобождало от чувства вечно ощущаемой за тобой слежки, просто от круглосуточной толчеи в людской массе, реакцией на которую возникало желание побыть одному, собраться с мыслями, продумать что-либо до конца, даже помечтать или вообще ни о чем не думать, без риска быть прерванным в такой блаженный момент вторжением все время окружавшей среды».

Однажды в 1935 году на этой дороге произошел такой случай:
«Встреча с Жуковым в Повенце не представляла собой чего-то особенного, но просьба с которой он ко мне обратился меня явно не устраивала. Он просил меня подвезти его на лошади в Пушсовхоз, а я был уверен в имеющемся у него при себе запасе спиртных напитков, для провоза которых он хотел использовать меня как ширму, считая, совершенно правильно, что поскольку я никогда не был замечен в употреблении спиртного, то в случае встречи с патрулем нас не обыщут. Надо отметить, что при всех наших командировках с механиком в Повенец, когда мы возили детали локомобиля на обработку в мастерские Повенецкого отделения или брали там же, а потом отвозили, всякий инструмент, мы ни разу не встречали патруля на дороге между Пушсовхозом и Повенцом. Нас и в одиночку никто не останавливал на лошади или пешком, когда мы по командировкам бывали в Повенце. Одним словом у нас никто в пути никогда не проверял документов. О проверке документов на автобусах я расскажу дальше, как я ездил в командировки на Медвежью гору.
Отказать Жукову подвести его из Повенца в Пушсовхоз мне было неудобно, пришлось согласиться. Жуков немедленно засунул в сенной мешок, служивший сидением на бегунцах, продолговатый сверток, размерами с бутыль, ёмкостью в четверть ведра и я вполне убедился в наличии у него контрабанды – спиртного напитка. Лошадка домой бежала резво, Жуков был в прекрасном настроении, от выгодной продажи реставрированного аккумулятора, а может быть и не одного, у меня была смесь радости от сдачи локомобиля котлонадзору с опасением от провоза опасной контрабанды Жукова.
Меньше чем в километре от Пушсовхоза внезапно из кустов вынырнул патруль из двух солдат ВОХРа и остановил нас. Мы оба с Жуковым спрыгнули с бегунцов по обе стороны их, я не выпуская из рук вожжей. Документов они у нас не спрашивали, очевидно зная нас в лицо, в том числе и главное Жукова, за которым и охотились. Один солдат, больше для формальности общупал меня как бы с целью обнаружить во внутренних карманах чего-нибудь недозволенного, вроде бутылок с водкой. Другой стал рыться в нашем сидении. Я замер, ожидая обнаруживания злосчастного свертка и чувствуя, как во мне закипает злоба против пьяницы Жукова, из-за которого я мог пострадать. Дич прекрасно знал, что я не пью и ни за что не поверил бы, что я занялся провозом водки в концлагерь, но мог для издевательства над политзаключенным и меня вместе с Жуковым посадить в карцер. Обыскав меня, солдат принялся за Жукова, стоявшего на вытяжку, с поднятыми руками, как бы приготовившись к обыску. Я взглянул на Жукова и обмер. Тот самый сверток, который я с ужасом ожидал вот-вот обнаружит в нашем сиденье второй солдат, Жуков держал в руках высоко над головой вне поля зрения обыскивающего его солдата, внимание которого было всецело поглощено туловищем Жукова, общупываемое с такой тщательностью, что немыслимо было бы не обнаружить даже четверть литра. Обыск кончился. Солдат коротко бросил: «Езжайте». Мы сели и поехали. Я был поражен находчивостью Жукова, обернулся и посмотрел на него. Он сидел совершенно спокойно, как будто ничего и не произошло, слегка придерживая сверток, угадывающийся снова в сене сидения»
.


И еще кое-что о Жукове:
«Человек он был не вредный, иногда даже оказывал мне помощь, как электрик, несмотря на то, что был крайне ленив. Жуков был коммунист, летчик. После аварии на самолете стал страдать эпилепсией и был переведен аэродромным электриком. Жуков был страшный пьяница, пропил какое-то доверенное ему имущество и по суду был заключен в концлагерь сроком на 5 лет. Пьянствовал он и в концлагере. Однажды, напившись, Жуков уснул во время трансляции радиопередач московской радиостанции «Коминтерн» и проспал 11 часов вечера, когда эта станция в те годы заканчивала передачи для СССР и на той же волне начинала передачу для Германии на немецком языке. Из репродукторов в бараках, в управлении ОЛП, в казарме ВОХР, на квартире Дича и Марка понеслась немецкая речь. Начальство взбесилось, не зная немецкого языка и вообразив, что Жуков транслирует какую-то немецкую фашистскую радиостанцию разносящую антикоммунистическую агитацию. Первым на радиотрансляционную станцию примчался начальник ОЛП Дич, за ним, еле поспевая, начальник 3-й части ОЛП Марк и начальник культурно-воспитательной части заключенный Крупняк. Прибежал командир взвода ВОХР. Мертвецки пьяный Жуков не просыпался, не слыша как к нему ломится начальство. А репродукторы сыпали и сыпали немецкую речь. Марк метнулся на электростанцию и приказал мне выключить фидер радиотрансляционного узла, чтоб обесточить приемник и трансляционный усилитель и, таким образом «заткнуть фашистскую глотку». Я выключил фидер, а немецкая речь неслась и неслась вследствие того обстоятельства, что питание радиоаппаратуры осуществлялось не от электросети, а от аккумуляторов. Единственным результатом отключения радиоузла явились бесконечные телефонные звонки на электростанцию моих абонентов, питавшихся от этого фидера – конный парк, скотные дворы, свинарник – посаженных распоряжением Марка в темноту.



По тревоге подняли ВОХР, солдаты которого штурмом взяли радиотрансляционный узел, выбив прикладами винтовок дверь и схватили ничего не понимавшего и совершенно обессилившего Жукова. Дич на него орал, чтобы он выключил радиоприемник, Жуков ничего не мог делать и бессильно валился на топчан. Дич разбил приемник – в Пушсвохозе водворилась тишина, а Жукова унесли мертвым телом и заперли в карцер. Примерно только через час мольбы моих отключенных абонентов дошли до перепуганного насмерть начальства и Дич мне позвонил, чтобы я включил злосчастный фидер.
На другой день, когда Жуков проспался, в кабинете Дича пьяницу долго отчитывал Пушсовхозный трижидиум – Дич, Марк, Крупняк – грозя Жукову пришить ему 58-ю статью. Но кончилось все для Жукова 10-ю сутками карцера, так как он не был политзаключенным, а «своим в доску» - коммунистом и заключенным-бытовиком. Да и эти 10 суток Жуков не отсидел. Через день само начальство соскучилось без радиопередач. Я отказался, сославшись на полную мою неосведомленность в радиоаппаратуре (это была совершенная правда), отремонтировать радиооборудование. Пришлось Жукова выпустить из карцера, он исправил повреждения нанесенные Дичем радиоприемнику и в тот же вечер радиотрансляция заработала. Вести ее кроме Жукова тоже было некому, поэтому и отсидка его в карцере прошла лишь на бумаге».


Из заметки 1935 года узнаем, что в Повенецком совхозе выращивали овощи:


Заведующим закрытым грунтом (теплицы, парники) в Повенецком совхозе был барон фон Притвиц. «С большой проседью, пожилой барон фон Притвиц был безукоризненно воспитанный гвардейский офицер Русской армии, не оставлявший своих манер и в концлагере. Он ходил с палкой украшенной круглым набалдашником слоновой кости, элегантно выбрасывая ее на ходу. Контрастом к этой палке было довольно поношенное лагерное обмундирование, которое барон носил вперемежку с комсоставским костюмом Красной армии, но, конечно, без петлиц. Последняя его должность в Красной армии в 1931 году, когда он был арестован ОГПУ, как и многие другие офицеры Русской армии служившие в Красной армии, для очищения мест командирам выпускаемым красными школами командиров, была начальник противоздушной обороны Ленинграда. Барон имел звание комбрига, носил один ромб, был красным генералом. Только феноменальной его природной глупостью можно объяснить тот факт, что гвардейского офицера допустили на столь важный пост в Красной армии. Ввиду отсутствия у него каких-либо мыслей его считали неопасным для диктатуры. В общежитии барон был милым безобидным человеком стойко переносящим невзгоды заключения. Хорошо о нем отзывались и подчиненные, в частности старшая огородница теплицы политзаключенная черкесская княжна Крым-Гирей. Она была второй интеллигенткой в Пушсовхозе и имела общее с Ней, которой и хвалила барона уже пожилая княжна».

« В конце первой декады мая на полях почти не осталось снега и тракторы вышли на вспашку. Дробатковский, Морозов, в особенности последний и я, непрерывно находились в поле. Но что это была за мука весенняя вспашка! Тракторы «ХТЗ», как более легкие еще держались на топкой почве, но не могли поднять достаточной глубокий пласт пятилемешным плугом. К ним прицепили специально уменьшенные до трех лемехов плуги. Тракторы «ЧТЗ», несмотря на гусеницы, своей тяжестью погружались в болото и от одного из них через час после начала пахоты из под сомкнувшейся над ним почвы торчала лишь выхлопная труба. Три «ЧТЗ», двигаясь по твердой почве, с трудом вытащили стальными канатами по подкладываемым под него бревнам злосчастного утопленника. После этого «ЧТЗ» пахали только по подкладываемым под них бревнам. Один тракторист пахал, а четверо шли около него, убирая сзади и подстилая спереди бревна под гусеницы. Такова была производительность труда на технике по болотистым почвам Карелии на продвижении земледелия на Север! В конце концов для «ЧТЗ» применяли такой способ вспашки: два «ЧТЗ», установленные на более твердой почве с обеих сторон обрабатываемого участка соединяли стальными канатами с третьим «ЧТЗ» производившим пахоту. Сцепленная тройка продвигалась постепенно, до некоторой степени как бы держа туго натянутыми канатами пашущий трактор на весу. Если пашущий трактор начинал проваливаться в трясину, к нему бежали трактористы с бревнами, подкладывали их по ходу под гусеницы и один из тракторов, находившийся на твердой земле вытягивал тонущий трактор куда было ближе на твердую землю. О твердости грунта можно судить по одному несчастному случаю, окончившемуся для пострадавшего благополучно. Один из трактористов, подкладывая бревно под гусеницу провалившегося «ЧТЗ», сам провалился под бревно. Трактор проехал по этому бревну и тракториста извлекли всего грязного, но вполне невредимого. Он отделался только «легким испугом», как пишется в актах о несчастных случаях, когда пострадавший не получает травмы. Кальцевание почвы, сев и посадка картофеля, боронование прошли легче, так как почва к тому времени подсохла и в большей части выдерживала даже «ЧТЗ».


В 1991 году Повенецкий зверосовхоз получил имя Сосновка.

Tags: Карелия, Моя семья, Соловки
Subscribe

Posts from This Journal “Соловки” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments