Александра Смолич (amsmolich) wrote,
Александра Смолич
amsmolich

Category:

Сандормох

Из Повенца, 22 августа, мы поехали назад в сторону Медвежьегорска. Примерно в середине Повенецкого тракта мы свернули и проехали около одного километра на север. Место это надо было как-то назвать. Раньше невдалеке здесь был хутор, хозяином которого был карел по имени Сандор (Александр) – отсюда и название появилось Сандормох. В конце 1990-х в этом месте были обнаружены порядка двухсот сорока расстрельных ям, в которых находятся тысячи останков с характерными отверстиями в черепах. Никто не знает точно сколько их тут, может пять тысяч, может десять тысяч, а может и больше. Место тихое, безлюдное, с тракта ничего не видно и не слышно, тем более, что расстреливали в темное время суток. О некоторых из тех, кто здесь завершил свой земной путь, мне рассказывал В.В. Яковлев. Он так умел хорошо говорить, что у меня иногда создавалось впечатление, будто бы я сама была знакома с теми людьми. Он догадывался, что потом случилось с ними, но не знал где и когда это произошло. Но рассказать обо всех невозможно. Поэтому я решила опубликовать воспоминания В.В. Яковлева только об одном человеке - о коммунисте Григории Дмитриевиче Марченко (1903-1937), ставшего жертвой коммунистической диктатуры.

О Г.Д. Марченко в фильме «Власть Соловецкая» рассказывает его сестра, Зоя Дмитриевна Марченко. В руках она держит эту фотографию:


В интернете опубликованы письма Марченко, которые он писал с Соловков и из Повенецкого Пушсовхоза. Кроме того, опубликованы воспоминания матери Марченко, Елизаветы Ивановны, о том, как она дважды приезжала на свидания к сыну в Повенецкий Пушсовхоз. Владимир Всеволодович жил более года вместе с Марченко в одной камере с января 1935 года. Думаю, что воспоминания В.В. о Марченко дополнят его портрет.

В камере вместе с Владимиром Всеволодовичем Яковлевым жили еще пять человек: «Три «шпиона» - заведующий закрытым грунтом барон фон Притвиц, начальник части технического снабжения Евгений Сорокин и старший плановик Пушсовхоза, фамилию которого я забыл. Вылетела у меня из головы фамилия и четвертого обитателя нашей комнаты «террориста» ветеринарного фельдшера животноводства совхоза, носившего редкое имя Анемподист. Пятый интернированный был тоже «террорист» большевик-ленинец (троцкист) зоотехник животноводства совхоза Гриша Марченко и шестым был я, тоже «террорист». Поскольку политзаключенных с другими пунктами 58 статьи Дич* в эту комнату не интернировал, вырисовывалась направленность острия террора в концлагерях после убийства Кирова. Оно было направлено против пунктов 6-го и 8-го 58-й статьи».

*Дич - «Меер Львович Дич, заключенный чекист-следователь ленинградского ГПУ (заключенный по уголовному делу). Он не был из тех ленинградских чекистов арестованных после убийства Кирова, обвиненных в контрреволюции, этап с которыми пришел в концлагерь на Медвежью гору в марте месяце 1935 года. Дич был посажен значительно раньше и тем избег участи своих прочих сотрудников. На последних было несмываемое пятно контрреволюционеров, хотя ими они никогда не были, а Дич ходил гоголем, как принадлежащий к категории уголовников, самой почетной части подневольного населения концлагеря. Дич, хапнувший десять тысяч рублей за прекращение дела крупного бандита, который поэтому был освобожден, теперь нес за это наказание сроком на 10 лет, а семья его была с деньгами. Чекисты ничего не хапнувшие, но оказавшиеся козлами отпущения, попали в концлагерь наравне с Дичем, но их положение было неодинаковым, все преимущества перед ними имел все же Дич. Концлагерное правило, введенное чекистами, состоявшее в облегчении участи настоящих преступников и угнетении невинных политзаключенных, теперь, после убийства Кирова, распространялось и на чекистскую среду» .


«Григорий Марченко был самым запоминающимся из моих однокамерников. На год или два старше меня, он был не по годам серьезный, подтянутый и по-прежнему считал себя, как член коммунистической партии, ответственным и в концлагере за судьбу пролетариата, за чистоту марксизма, за внедрение этого учения в жизнь без всяких компромиссов. Состоя с раннего возраста в комсомоле, а затем вступив в 1924 году в партию большевиков, Марченко был пропитан марксизмом, изучив его досконально. Эта основательная теоретическая подготовка и вера в истинность марксистских положений и привела его в оппозицию к большевикам-сталинцам, заставила его оказаться в одном строю с последователями Троцкого, Зиновьева и Каменева, в рядах большевиков-ленинцев, как называли себя троцкисты. Марченко очень рано отчетливо увидел, как постепенно в действительности получается не то, что было так гладко на бумаге в теории Маркса, как постепенно возрастает эксплуатация рабочего класса государством, как рядовые коммунисты лишь голосуют за назначаемых сверху руководителей партийных комитетов и ячеек, как коммунистическую партию раздавливает принцип демократического централизма, как все более вырисовывается в партии и государстве единоличная диктатура Сталина, все более себя окружавшего карьеристами и подхалимами ничего общего не имеющими с правоверными марксистами. Марченко (и в этом я ему безусловно верил) организационно не входил ни в одну из групп оппозиционеров, но он на многих собраниях своей парторганизации выступал с критикой разложения партии и восхваления Сталина. В должности секретаря комсомольского комитета Баумановского района Москвы, Марченко в 1931* году был арестован ОГПУ и посажен в концлагерь. А 8-й пункт 58-й статьи ему «припаяли» чтобы покрепче засадить, чтобы сломить его непокорный дух. Заключение не озлобило Марченко против коммунистической партии, с которой он не отождествлял ни Сталина, ни ОГПУ, продолжая сам считать себя ее членом, а потому обязанным бороться против допускаемых партией ошибок. О конкретных шагах предпринимаемых Марченко на этом пути я узнал несколько позднее при обстоятельствах, о которых расскажу после» .

* - здесь В.В. ошибается. Марченко был арестован в 1929 году, и сначала был на Соловках. Вероятно, его перевели в 1931 году в Повенецкий Пушсовхоз.


Мнение В.В. о идейности и твердости Марченко подтверждает письмо Григория Дмитриевича из Пушсовхоза от 17 апреля 1935 года:
«...Надеюсь, что письмо мое до праздников у вас будет получено. Его встречаю с тем же чувством, с каким слушал оркестры майских демонстраций сквозь окна Лубянки в 29 году.
Вот я, «заключенный», долго сижу, «страдаю», как любит говорить многая лагерная публика, «от власти», — но как искренно для блага советского государства хотел бы видеть у большинства его граждан такие же чувства, как и у меня, ко всему тому, что отмечается и празднуется в этот большой день! Первоначальная коммунистическая (вернее, комсомольская) закалка, выработанная главным образом мной самим, и в самом деле, оказывается, живуча, и никакие перипетии лагерной, не всегда гладкой жизни ее не оттеснят и не собьют меня, как многих, на переживания обывателя, благодарного за кусок хлеба сегодня и шипящего при очередном прищемлении завтра. Товарищи меня в этом отношении поругивали за «оппортунизм», но я оптимист, к тому же оптимист в отношении советских перспектив, чем определяется для меня все, в том числе и примиренчество ко всему в корне советскому, что и не считаю за великий грех...»
.


«Когда, изучив меня, Марченко понял, что я органически не могу быть стукачом Дича и вообще стукачом, он много со мной беседовал. Эти беседы доставляли мне много удовольствия и принесли мне пользу в установлении у меня четких представлений о советской действительности. Я тоже неплохо знал политэкономию, диалектический и исторический материализм, что позволяло Марченко не отклоняться на разъяснение мне азбучных положений теории марксизма, а сосредотачивать свою мысль при беседах о практике их применения или, вернее, их неприменения в советском государстве. Перед ним я имел то преимущество, что я сумел сохранить критическое отношение к марксизму, разглядев и в теории некоторые противоречия, на которые и обращал внимание Марченко. На мою легкую критику Марченко не мог дать убедительных опровержений, и я видел, как он переживал свою беспомощность. Как умный человек, Марченко не мог не видеть сам указываемых мною противоречий, а марксизм в целом был его верой, потерять которую он больше всего боялся, вера, которая не допускала его согнуться и которая вела его через все ужасы концлагерной жизни. Как правдивый человек, Марченко возмущался и теми потоками клеветы и лжи, которыми по указанию Сталина, в печати обливались его соперники Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, и фальсификацией истории. Я не мог не указать Марченко об этом органическом пороке присущем большевизму, так ярко проявлявшемуся с момента возникновения этого политического течения на всем протяжении истории большевизма и заключавшемуся в ошельмовании соперничавших политических революционных партий и персонально их руководства, именуя меньшевиков, социалистов-революционеров, анархистов, которых в большевицкой пропагандной литературе называли не иначе как агентами буржуазии, контрреволюционерами, социал-предателями, в то время, как эти революционные партии для свержения монархии и капитализма сделали больше большевиков. Мое замечание явно не понравилось Марченко, но по дальнейшему я видел, как он сам призадумался о нравственной чистоте большевиков. На мой вопрос, почему одержал верх Сталин, а не оппозиция, Марченко дал довольно туманный ответ, сам явно не понимая причины случившегося, опровергающее теорию Маркса, Марченко объяснял, что за Сталиным пошли многие из тех, которые всю жизнь боролись за социализм и им было не под силу под конец признаться самим себе в создании Сталиным лишь карикатуры на социализм. По поводу затронутого мною вопроса, Марченко еще добавил информацию о вышедшей в 1932 году книге Троцкого, в которой последний признал успешность построения социализма в СССР, хотя и не мог не съязвить в отношении сталинского руководства, вопреки которому социализм построен и который был бы еще раньше построен, если бы не зигзаги в политике Сталина. Найти признаки построения социализма в 1932 году можно было только глядя из заграницы, где был Троцкий. Внутри страны, не кривя душой, этого никак нельзя было сделать.



Марченко на воле не был зоотехником, им он стал в концлагере, непрестанно занимаясь самостоятельно по этой специальности, все время повышая по книгам свой теоретический уровень знаний по животноводству. Вставал он рано и уходил вместе с Анемподистом, ложился поздно, работая над книгой. С кем-то из родных на воле Марченко переписывался, но помощи материальной не получал. По-видимому на скотном дворе его все же подкармливали молочком, иначе он давно не вынес бы такой нагрузки»
.


Из воспоминаний матери Григория Дмитриевича, Елизаветы Ивановны Марченко:
«Побыла я там два дня, на третий день пришел милиционер, принес Грише приказ, чтобы я уехала, и на другой день Гриша отвез меня в Повенец, усадил в машину, и я поехала. Оказывается, был убит Киров и начались жестокости в лагере, их, узников, загнали в лес за колючую проволоку, держали там два дня, скот и ферма были оставлены без еды и людей.
Грише передали, что в Медвежьей Горе кто-то говорил из начальства: «Куда же Марченко смотрит и молчит?» Он сейчас же написал обо всем, что делалось в их совхозе в Медвежью Гору, а начальник тогда в совхозе был новый, по фамилии Дикий*, он, очевидно, узнал об этом и выслал Гришу на работу на канал, который еще не был окончен; на канале были очень тяжелые условия, он поработал два дня и заболел, сердце у него было слабое, больное. На его счастье там был знакомый по Соловкам фельдшер**, и тот его подлечил; скоро его вызвали в Медвежью Гору к начальнику Иванову.
Гриша поехал и думал: верно за мое донесение мне расстрел. Но Иванов его принял хорошо, спросил, как и где он работает, кем бы хотел работать в совхозе, давно ли получал письма от матери (я ее знаю и всегда читаю ее интересные письма), и предложил ее вызвать, приехать к нему. Гриша послал мне телеграмму, и я опять поехала к нему в 1935 году»
.

* - Елизавета Ивановна ошиблась, начальника звали не «Дикий» а Дич Меер Львович .
** - «знакомый по Соловкам фельдшер» был «однодельцем» В.В.. Это Горицын Борис Борисович, 1906 г. р., ур. г. Полтавы, украинец, сын врача, из быв. дворян, студент Киевского медицинского института, проживал в г. Киеве, арестован 14.2.1929 г. Коллегией ОГПУ 8.7.1929 г. приговорен по ст. 58/8 и 58/11 УК РСФСР к 5 годам ИТЛ. Освобожден 11.2.1936 г. из Белбалтлага (Карелия). Постановлением Особой тройки УНКВД Полтавской обл. осужден к расстрелу 11.4.1938 г.


Так что же случилось между двумя свиданиями матери в Пушсовхозе, почему Григория Дмитриевича отправили на тяжелые работы, на лесозаготовки. Об этом рассказывает В.В.:

«И еще раз, пока я был в камере интернированных, сон мой был нарушен, примерно в середине августа. Меня никто не будил, проснулся я сам от какой-то возни в камере. Солнце светило вовсю, было около 4-х часов утра. Марченко стоял одетый, в его вещах рылся следователь 3-й части, тот самый бородатый сатир, который мне потом всучил на электростанцию цыганку. По окончании обыска Марченко сложил оба чемодана, связал свою постель в тюк, подошел ко всем нам и попрощался с нами. Никто, конечно, не спал, все жалели в душе Марченко. Каждый из нас также переживал, думая кто следующий подвергнется новой репрессии. Марченко подошел к общей вешалке, как бы снимая с нее свой бушлат, быстро приподнял вешалку и достал из щели между вешалкой и стеной толстый пакет в конверте. В этот момент я полностью оценил волю и идейность Марченко, проявленные им в столь критический для него момент. Марченко сел за стол, вынул листы исписанной бумаги из конверта, что-то дописал карандашом, снова все вложил в конверт, запечатал его и протянул следователю: «В собственные руки начальнику Белбалткомбината Раппопорту. Лично будете отвечать, - отчеканил Марченко, - если конверт не дойдет по назначению». Сказано это было приказным тоном, и следователь даже вытянулся в струнку перед арестованным им, как перед начальником. Сила духа Марченко переломила силу кулака и следователь, имевший неограниченную власть над политзаключенными, покорился Марченко: «Будет исполнено», четко произнес следователь, снял фуражку, вложил в нее пакет и снова одел. Марченко перекинул через плечо связанные чемодан и тюк с постелью, в руку взял другой чемодан и с поднятой головой пошел на новую Голгофу. Впереди следователь, затем Марченко, сзади солдат ВОХРа, взявший винтовку наперевес и щелкнувший затвором.
С политзаключенными коммунистами, каким был Марченко, в 1935-м году еще считались, они были до некоторой степени на привилегированном положении по сравнению с беспартийными политзаключенными. Дич и Марк, очевидно, приложили немало усилий через 3-й отдел Белбалтлага, работником которого был Марк, и где заседали бесчисленные дружки Дича, чтоб добиться изъятия Марченко из Пушсовхоза и отправки его подальше в лес, в лесозаготовительное отделение ББК на штрафной лагпункт на лесоповал. Дич и Марк явно побаивались Марченко, как идейного коммуниста, могущего для торжества теоретической коммунистической правды даже пожертвовать собой, но вывести на чистую воду Дича и Марка. Ни до изъятия Марченко из Пушсовхоза, ни после, он не рассказывал о чем он писал, в чем ему удалось уличить перед Раппопортом верхушку Пушсовхоза. Можно только догадываться о взятых на заметку фактах загибов Дича и Марка, мешавших производству, о присвоении продукции животноводства и растениеводства на прокормление приехавших на свидание к Дичу его многочисленных родственников на значительное время, отсылки посылок с продовольствием жене и родителям Дичем. Старания Дича и Марка избавиться от непрошенного контролера только ускорили развязку и обернулись против них самих. Не прошло и недели со дня отправки Марченко на штрафной лагпункт, как из управления ББК за Дичем была прислана легковая автомашина. Очевидцы рассказывали каким бледным был Дич, как тряслись у него руки и как он не мог сразу стать на подножку автомашины.
Марченко выиграл битву с Дичем. Через неделю после снятия Дича Марченко появился, к нашей радости, в Пушсовхозе и снова занял свой топчан. Его донос не только возымел действие, но и восстановил его «права» в концлагере, возвращением Марченко в Пушсовхоз на старую должность зоотехника. Прибыл он без конвоя из штрафного лагпункта Надвоицкого отделения ББК, где на лесоповале пробыл все же более двух недель. Похудевший, немного более загоревший, какой-то еще более собранный, в проявленном им приливе сильной воли, Марченко, как-то больше замкнулся в себе. Эта выигранная им битва за свою Правду сблизила его духовно с существующим строем, как-то отодвинула его от нас. Возможно, я и ошибался, но на меня произвело впечатление какое-то неуловимое презрение появившееся у него к нам, его однокамерникам, слабым, по его мнению, духом и волей, не борющимся ни за какую Правду. Дав себе отдых после длительного упорного труда по собиранию компрометирующих Дича материалов, Марченко ударился в поэзию. В стихах, которые он мне давал для прочтения, поэзии было мало. Возбуждение одержанной над Дичем победы постепенно у Гриши угасало. Возможно сказывалось разочарование в результатах доноса на Дича для своей будущности. Ни освобождения из концлагеря, ни снижения срока заключения в концлагере, на которые, возможно, рассчитывал Марченко, он не дождался. Такое настроение выразилось у него в написанной им элегии, начинавшейся строфой: «Сединами на плечи легли десятилетия» (имелся в виду десятилетний срок заключения). Чувство неуверенности в справедливости своего мировоззрения, самоизоляция от товарищей по несчастью породили повторяющиеся строфы: «Ни совести, Ни привета». И концовка элегии звучала полным разочарованием прожитою жизнью:



«И с улыбкою привета
Смерти встречу я карету»!

Дальнейшая судьба этого хорошего и по-своему честного коммуниста мне не известна. Рассуждая логически, он вряд ли остался жив. Ему, с клеймом троцкиста, безусловно не было никакой скидки срока, а следовательно в 1937-39-х годах, во время, так называемой, «Ежовщины», когда острие террора было направлено и на коммунистов антисталинского толка, называемых собирательным понятием «троцкисты», Марченко испытал всю тяжесть режима для политзаключенных. «Правовое» положение коммунистов-политзаключенных в концлагерях в те годы стало хуже даже положения беспартийных политзаключенных. Да и без этого дополнительно-ухудшившегося положения отсидеть в концлагерях полностью десять лет, какой срок имел Марченко, и после этого остаться живым удавалось лишь единицам. Его честность могла быть применена с бо́льшей пользой для общества и для него самого, если бы Марченко не поверил безгранично в ученье Маркса породившего все то, от чего гибли Марченко и ему подобные, борясь за него, а также миллионы и миллионы людей не принявшие марксизма и просто аполитичных»
.

Где-то здесь 3 ноября 1937 г. под Медвежьегорском он встретил «карету смерти», теперь все лесом заросло:


Tags: Карелия, Моя семья, Соловки
Subscribe

Posts from This Journal “Соловки” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

Posts from This Journal “Соловки” Tag